Вход для клиентов
Вход для клиентов
Регистрация
Нас рекомендуют
А.А. Третьяков
АО "Тройка-Д Банк"
Сидоров Т.В.
ген. директор ООО "ДСС Медиа Групп"
С.И. Воробьёв
АО "ВОКБАНК"
Талаш А.А.
Генеральный директор группы компаний РосКо, к.э.н.
Егоров Виталий
директор ООО "ПАЛИТ-РА" it-palitra.ru
Ахметов И.Р.
директор akhmadi-invest.com
Подтыкан Я.А.
директор GM-Lab., проект yavshoke.net
Комарцова Мария
редактор ИА "Бел.Ру"
Бузенкова Мария
директор Domnatamani.ru
Дроздов Вадим
директор importkama.ru
Сергей Вачиков
ООО еКузбассРу
Смирнов Константин, директор
ООО «ФАРМ-ЭКСПРЕСС1»
Занис А.Л.
ген. директор ООО "Веб-Сторс"
Наталия Захаренко
ген. директор ООО "МЦС"
Подробнее
Наши клиенты
Подробнее

Авторское незавершение: концепт и метакогниция

В статье рассмотрен концепт авторского незавершения, рассмотренный в качестве регулятивной идеи авторского творчества в неклассической словесности. Концепт незавершения характеризуется доминированием принципа формы с имплицированной множественностью неслиянных сознаний, которые планово не завершены. Показан исторический контекст авторского незавершения и его экспликации у М.М. Бахтина и Вяч. Иванова.

Содержательное и формальное завершение является конститутивным признаком авторского продукта и регулятивной идеей для автора. Авторы появляются и транзитивно присутствуют в текстах античной классики и европейского модерна. Индивидуальный автор - привилегированный персонаж истории европейской культуры. Классическая античность и Новое время обязаны своим возникновением, в числе прочих, автору текста ограниченной длины.

Возникновение алфавитной письменности в античном мире создало формальную возможность остановки устной речи, что обусловило неведомую прежде отсрочку использования разновременных текстов. Новый текст не вытеснял предыдущий, что было неизбежным в дописьменную эпоху из-за ограничений объема оперативной памяти индивидов, но сохранялся, скрываясь в "знаковой толще". Установились типизированные способы развертывания текстов ограниченной длины, имеющих начало и конец, т.е. таймированных. Данное обстоятельство стало революционным моментом истории словесного творчества, поскольку метанаррация (эпос) предшествующих эпох существовала в вечности. Эти способы действуют по сей день: в "универсальную грамматику" творчества имплицировано предписание формального завершения.

В классической Греции новый авторский текст стал тем, что может быть забыто - и реанимировано в неблизкой перспективе. Неутраченные и актуализированные альтернативные ходы мысли конкурировали между собой, инициировали рефлексию и недовольство наличной действительностью - именно так возникали ментальные условия для срыва традиционализма. Письменность, соединенная с грамотностью как всеобщим гражданским навыком, стала социальным контекстом нового сопряжения предметного и вербального миров. Трансляция начала функционировать "не в режиме тотемного столба", а "в режиме накопления нового по отношению к наличному формализму". Поскольку до алфавитной письменности речевая практика поддерживала поведенческие автоматизмы, она не была свободной и не испытывала вызовов однозначности, фиксированности, архитектоничности, волютивности. Автономизировавшаяся речь осталась параллельной вещно-предметному миру, стяжав, как показал М.К. Петров, номотетичность и двусубъектность (способность в меняющихся условиях идентично программировать другие сознания без непосредственной опоры на неречевую действительность). Автономная речевая способность стала матрицей возникновения новых дискурсивных практик классической античности - юстиции, театра, философии, демократии, образования с "всеобщей" составляющей, других форм полисной жизни, строившихся на сигнификативном проектировании и нуждавшихся в функции "автор".

То есть "раскрепощение письменности" выразилось в знаковом историческом событии - введении в социальный обиход авторских текстов-вкладов ограниченной длины. Ограниченная длина произведения соответствовала дробности индивидуального творческого вклада, последний вводился в корпус письменных тестов благодаря жанровым ограничениям с имплицированной формой завершения. Новая письменность "...через текст ставит на службе обществу, утилизует мышление авторов...". Законы кумуляции вызвали к жизни запрет на плагиат и проекцию на тексты отношений принадлежности, т. е. мысли начинают рассматриваться как принадлежащие авторам и их репрезентирующие.

Благодаря алфавитной письменности мутировали социокультурные характеристики языка. Изменив характер кумуляции, которая позволила сохранять расходящееся с общепринятым, характерное именно для автора текста. Накапливаемые разноречие и полиглоссия создавали ситуацию выбора одного из многих, и постепенно ссылки на Олимп утратили целесообразность. Распространение алфавитной письменности среди грекофонов позволило остановить индивидуальность и спонтанность речи, невозможные в условиях устной трансляции. Остановка речи обозначала возможность сохранения всех текстов-вкладов и прикрепленных к ним индивидуальных имен. Уже в ионийский период философия стала сосуществованием разных письменных жанров и авторов, но письмо "от первого лица" с непременным упоминанием имен философов-предшественников, без теонимных поддержек - впервые встречается у Анаксимандра Милетского.

Всеобщий характер принципа завершения стал испытываться в эпоху модерна. Феномен незавершенного текста оказался представлен в поэтике в ряду поэтических средств. Существующий опыт концептуализации незавершенного текста позволяет говорить о нем как об авторском приеме, специфицирующем "поэтику „не“": семантические лакуны, редукция финала, "отсутствие", неопределенность, недосказанность, недоговоренность и пр.

Так, в терминах рецептивной эстетики, любой авторский текст - область неопределенности для читателя, при этом, как полагал В. Изер, любой текст имплицитно нормативен в отношении читательской рецепции. В. Изер вводит понятие репертуара текста, вкладывая в него содержание баланса неопределенности и определенности составляющих его элементов. Читатель - инстанция произведения, призванная восполнить участки неопределенности, заполнив обозначившиеся лакуны. Конкретным соотношением определенности - неопределенности задан объем участия читателя в сотворчестве текстового содержания, пустоты которого читатель восполняет собственным житейским опытом.

Незавершенное существует как коммуникативный сбой, коммуникативный провал, итог которого - "недошедшее", образующее пробелы там, где должно быть присутствие. Иногда коммуникативные сбои организуют авторы, пряча либо уничтожая свои тексты и их фрагменты.

Метафизическое завершение есть истина, знаменующая итог размышлений и прекращение поиска, поскольку цель достигнута. Это то, чего так страшился Сократ, никогда не излагавший свои мысли в монологической форме. История словесности заполнена повествованиями монологического, или монодического типа. Классическое монодическое повествование реализует свою обращенность на предмет и как бы "не замечает" за ним пишущего человека (метакоммуникацию), благодаря чему субъективность легко трансформируется в объект.

Методическое незавершение, или полифония несовпадающих ("неслиянных") голосов внутри текста как принцип словесности, была открыта и описана М.М. Бахтиным в качестве новаторской характеристики романной прозы Ф.М. Достоевского. Полифония обозначала сосуществование в тексте романа голосов (сознаний), которые равновелики и безакцентны; чье сосуществование обеспечено отсутствием внутритекстовых привилегий у кого бы то ни было, включая автора. Подобно своим персонажам, автор полифонического романа парадоксальным образом не владеет резюмирующим голосом, что исключает финальность события. Полифония, не предполагающая "последней правды", считал Бахтин, становится новой художественной моделью мира, осваивающей - вслед за "вероятностной вселенной" А. Эйнштейна - мир неопределенности, к которой должна быть адаптирована множественность систем отсчета; преодолевающая все формы одномерности художественного сознания.

В поэтическом смысле действующие персонажи полифонического романа ведут себя "странно", подрывая сложившийся уклад взаимоотношений автора и героев: герои заслоняют своего создателя, не исполняют волю автора, заглушают авторский голос, не реагируют на авторские пристрастия. Многоголосие как равновесное сосуществование разных сознаний проходило у Достоевского через жесткое самоиспытание автора, подчас предоставлявшего "свою правду" компрометировавшему ее рассказчику. Так, бесконечно дорогую ему идею народа-богоносца Достоевский вложил в уста нигилиста Шатова. В итоге авторское Я становилось неприкаянным, даже "жертвенным" - "в пользу созданных свободными и независимыми героев". Чужие голоса никак не заглушались - Достоевский не опасался убедительности чужих слов, желая, чтобы их убедительность была услышана.

У Достоевского обнаруживаются "нефиксируемые ошибки героя", как бы замысленные автором в качестве ошибок, но в тексте - не исправляемые и никак никем не отмечаемые. Персонажи Достоевского застенчивы, рефлексивны и неясны самим себе (таковы Мышкин, Митя и Алеша Карамазовы). Р. Уэллек полагает это особенностью письма Достоевского - оставлять читателя в состоянии сомнения, неведения, непроясненности "истинных побуждений" героев, планово не завершать их. Все это явилось исполнением автором совершенно нового "художественного задания": выстроить множественный незавершенный мир неслиянных сознаний, разрушив исходные предпосылки гомофонической прозы.

В классическом (монодическом) романе моноголос господствует внутри выстроенного "бытия без события", а его автор выступает последней смысловой инстанцией и единственным хранителем тайны финала. В итоге авторский замысел овладевает всем, сложит всё в недвусмысленное целое; авторский выигрыш в прозе классического типа позиционно предрешен.

С позиции монологического канона, должна существовать "универсальная правда полифонического романа", соединяющая автономные сознания, например, в некое "высшее единство второго порядка". Но в полифоническом романе, где владельцы голосов независимы, - с голосами ничего проделать нельзя, т.е. невозможно проводить процедуры их соединения, усреднения, упрятать их в гамму либо аккорд, обрамить чужими голосами и ими заглушить; они не могут зазвучать в unisono и т. д. В этом Бахтин дистанцируется от всех философских критиков Достоевского, выделяя среди них Вяч. Иванова, который много значил для Бахтина.

Вяч. Иванов увидел качество искусства "символического" - в способности диалогически "сочетать сознания", при этом провоцировать читателя на звучание не unisono с автором, а в контрапункте с ним. (С.С. Аверинцев полагал это прямым формулированием принципа полифонии.) По Иванову, именно в этом заключен великий русский вклад Достоевского, который, уйдя от нас, странным образом не покинул нас, предопределив нашу наличную культурную сложность. "До него все в русской жизни, в русской мысли было просто. Он сделал сложными нашу душу, нашу веру, наше искусство, создал, - как „Тернер создал лондонские туманы“, - т. е. открыл, выявил, облек в форму осуществления - начинавшуюся и еще не осознанную сложность нашу".

Достоевского ужаснул монологизм "принципа объективности" - самоутверждение Раскольникова в его одиноком сверхчеловеческом своеволии стало реализацией познавательной установки на мир объектов. Достоевский же выступал поборником реалистического миросозерцания, которое зиждется не на познании (познание объективирует), а на проникновении. "Проникновение есть некий transcensus субъекта, такое его состояние, при котором возможным становится воспринимать чужое я не какъ объект, a как другой субъект". Иванов первым поместил Достоевского в "большое время", отмечал Н.А. Паньков, связав с традицией ницшеанства. Скрытый источник "Братьев Карамазовых" для Иванова - "Рождение трагедии" Ф. Ницше, исток романа помещен в трагедию, т. е. в традиционализм. Бахтин же, будучи этой идее не солидарен, полагал таким истоком вызревший сократический дух и платоновский диалог (иначе, универсально-понятийную культуру), замыкавший не собственно трагедию, а выход из ситуации распада и кризиса автономной рациональности.

Итак, переход к неклассической оптике, отмеченный Вяч. Ивановым и М. Бахтиным, - конституировал формальный принцип, воплотивший концепт авторского незавершения. В концепт незавершения имплицирована невозможность овнешняющего подхода к человеку, его "исчисленности" и предрешености, что составляет метакогнитивный потенциал концепта. Принцип незавершения создает перспективу преодоления завершающих определений личности, этой "умерщвляющей огранки" чужих слов о человеке. Протест Достоевского против овещняющего обесценивания человека, господствующего в европейской культуре, в частности, в схематике ratio, в жанровых формах словесности, - выразила художественная форма, им изобретенная.

Комментарии
Отправить
Свяжитесь с нами

Чтобы получить консультацию наших экспертов, свяжитесь с нами удобным для вас способом, заполнив форм справа, позвонив по телефону:

(495) 999-02-56

или отправив нам письмо на адрес:

kopiraiting.com@gmail.com

Не забудьте рассказать о вашей компании, цели проекта, имеющихся наработках и оставить свои контактные данные.

Отправить